Я вчера проснулась в злые тёмные пять утра: бессонница уже полгода мой лучший друг, так они и жили. В десять у меня был поезд в сторону Донецка, решила, что раз уж так, нет смысла пытаться добить себя новой дозой снотворного. Писала текст, делала всякие нужные дела.
Например, то есть, на госуслугах нужно было отдать мои кровно заработанные за коммуналку и за налоги. За налоги ладно, я давно уж разобралась (смотрите, смотрите, я взрослая тётенька!), а вот когда я в поэтической строке сообщала вам, что не научилась оплачивать коммуналку, не было это поэтической строкой, а было печальной правдой жизни. Я не понимаю, куда надо жмав, и счетчики эти еще, Господи. Всегда кто-то за меня это делал.
Так получилось, что у меня завязалась дружба с юным созданием, которому по какой-то непонятной причине я решила рассказать всю свою жизнь (вообще всю, Наташ). Сначала от этого воспоминания и рассказывания мне было как-то больно и тревожно, пришли все страшные тени и встали рядом, а теперь и ничего, вроде. Вроде как все то, что меня не убило, стало моей силой. Ну, заодно я и вспомнила сама это все, а то знаете, возраст не радость! Интересный, правда, опыт погружения в прошлую боль, переработки ее в текст и выныривания, ну, как из чана с кипящей водой, или что там в сказке было, молоко ли кипящее, смола ли.
(К чему это я вообще? Видимо, все же к попыткам вспомнить, оплачивала ли я когда-либо коммуналку. Все, успокойся, не оплачивала).
Текст я, кстати, написала и с коммуналкой разобралась (не без помощи зала, прямо скажем), но собирая вещи, как выяснилось, не взяла с собой надувную подушку и журналистское удостоверение. Я, кстати, даже не знаю, что важнее, потому что удостоверение у меня есть от другого издания, а вот спать в военкор-коммуне без резиновой подушки не так чтоб просто.
Помните, да, мои веселые заметки про военкор-коммуну? Вот туда меня сейчас несет меня смешной, Чу-Чу, паровозик (и зовут его Блейн, Блейн - это боль) и следующий месяц, а может, и полтора, я буду вообще не одинока. Не то чтоб я умела хорошо держать контакт, что, конечно, не отменяет огромной любви моей ко всем друзьям, даже к тем, кому я годами не писала (не о чем было). И в быту я не то чтоб общительна. Но хорошо же, хорошо же, когда есть с кем рядом обменяться несколькими словами бытовых наблюдений, и засидеться до ночи, и просто поработать рядом.
Катя шлет кружочки и показывает приходящих во двор котов.
Ничего в принципе не важно, кроме текста: все мы смертные, тленные, и жизнь наша после Страшного Суда уж точно будет не в этих телах, содержащих бесчисленные изъяны. Но текст, текст, он совершенно точно должен остаться, несовершенный наш текст - отпечататься где-то на изнанке век у вечности, стать деталькой, неотъемлемо встроенной в бытие, потому что каждая такая деталька делает его немножечко лучше.
Ну вот на самую малую долю, какую только можно вообразить.
Но лучше.
