Иногда я ненавидела свою работу. Например, когда стоишь посреди раскисшей земли в пасмурном апреле, а напротив тебя женщина с седой головой, повязанной чёрным шарфом, осипшим голосом объясняет:
— Я не могу про это говорить. Как я буду? Он погиб у меня на глазах. Вот в этом самом моём дворе. Я каждый день мимо этого места хожу. Как я буду вам сейчас рассказывать, показывать, объяснять это всё? Как?
Четырехлетний Владик Дмитриев погиб 2 апреля 2021 года. Власти Донецкой народной республики заявили, что его убил украинский беспилотник. Украинская пропаганда контратаковала с двух флангов. Первая версия: никакого ребёнка нет и не было, за него выдают погибшего в 2014 году мальчика. Вторая: ребёнок был, но не было беспилотника, просто дедушка мальчика зачем-то принёс во двор мину, которая взорвалась.
— Объясните, пожалуйста, Наталья Ивановна, — просила я, а мне уже самой хотелось рыдать. Чёрный шерстяной шарф на белых, как пух, волосах, бесстрашный рыжий кот на дороге, высокая трава. — Они же говорят, что не было никакого мальчика, понимаете, не было.
И она сдалась.
— Пришли с леса, — начала перечислять сухим голосом. — Мы любили ходить на пикник. Он ходил, палочки собирал. Думали, вот мы с дедой придём, костёрчик запалим, картошечки напечём. Цветов маме нарвали. Поднялись, посидели, покушали, поиграли. «Бабушка, пошли на улицу». Владик, говорю, бабушка так устала. Нет, говорит, бабушка, пошли. Ну, он чуть вперёд меня побежал. А я по-старчески замешкалась, тапочки надевала. Один тапочек на ногу, и... И всё. Взрыв, стёкла, дыму полный двор. Я выскочила. А там лежит просто тряпка. Без ног, без рук...
Наталья Ивановна потеряла сознание. Очнулась в больнице. Её иссекло осколками битого стекла. Затем — гипертонический криз.
— Когда он приезжал сюда — это праздник для всех был. Вот Валера тут живёт, ему шестьдесят четыре года. Надо обязательно прийти, поздороваться, помахать. Вот там баба Надя, восемьдесят пять лет. Это его подруга. Приходит чай пить, он ей конфеты, чай, печенье. Ну ангел. Он был добрый ребенок. Он любил цветы. Пчёлку увидит, говорит: «Бабушка, можно её погладить?» Я говорю: «Пчёлок не гладят, они укусить могут сильно». Он мог сидеть, часами за этой пчёлкой наблюдать.
В заасфальтированном дворе осталось небольшое углубление — можно накрыть ладонью, еле заметно на фоне других щербинок. Рядом асфальт в радиусе полуметра казался рябым — густо легли осколки. Это было взрывное устройство небольшой мощности. Ровно настолько, чтобы убить одного человека.
— В нашем дворе слово «война» было табу. Даже если слышали, что где-то стреляют, то говорили, мол, наверное, дождь будет. Гром. Пойдём домой. Мы никогда этого слова не произносили.
Эти страшные сухие всхлипывания, тяжёлое дыхание — а глаза были абсолютно сухие.
— А кто это сделал — я желаю тебе, мил человек, здоровья. Вот и всё. Но Бог видит всё. Я не доживу — но кара придёт небесная.
И вот это она говорила совершенно спокойным голосом. Без злости, без ненависти, со спокойной убеждённостью. Покивала головой:
— Тем более за ангела. Ангелов убивать нельзя. Ангелов нужно любить... И хранить.
Она так произнесла это «хранить», что мне послышалось «хоронить». Этой семье осталось хоронить своего ангела.
— Огород в этом году не будем сажать, — проронила она напоследок. — Я не знаю, для кого мне теперь жить. Для котов разве что. Они сами себя не накормят.
(Анна Долгарева. Из книги «Я здесь не женщина, я фотоаппарат»).
